Монашество появилось на Руси вместе с христианством. В 1051 году собор русских епископов поставил митрополитом Киевским Илариона, который стал первым из русских, посвященных в этот сан. Летописец говорит о нем: «Муж благ, книжен и постник».
Он был первым русским духовным писателем, его перу принадлежит знаменитое «Слово о законе и благодати», в котором он писал, что уже во времена князя Владимира «монастыреве на горах сташа, черноризцы явишася». Но в первые века христианской жизни на Руси пустынножительство развивалось очень медленно, пустынная обитель мелькает редким, случайным явлением среди городских монастырей.
Зато с ХIV века движение в лесную глушь среди русского монашества развивается стремительно: возникшие тогда пустынные монастыри числом сравнялись с городскими, а в ХV веке превзошли их более чем вдвое.
По словам святого Макария Египетского, «монах (от греческого «монос» – один) именуется монахом по следующей причине: днем и ночью он беседует с Богом и не думает ни о чем, кроме божественного, ничем не обладая на земле». (Прот. Иоанн Мейендорф. Духовная традиция восточного монашества // Восточно-христианская мистика, с. 283.)
С древнейших времен люди уходили в монастыри для того, чтобы все свое время и все силы ума, души и тела посвятить только одному Богу. Из книг по истории древней церкви, из житий святых монахов, собранных в патерики, мы узнаём о жизни этих людей, об их воздержании и самоотречении. Многие из них были впоследствии причислены Церковью к лику святых. Их имена многочисленны, а подвиги – выше нашего понимания.
Но многие из древних монахов не останавливались лишь на том, чтобы уйти в монастырь, отрекшись от мира. Они шли дальше, в «пустыню», в место, где нет следов человеческой деятельности, нет ничего человеческого.
Монахи Египта, Сирии и Палестины уходили в пустыню в буквальном смысле этого слова. «Для людей Ближнего Востока самым тяжким проклятием является лишение воды; пустыня есть земля опустошенная, обиталище одних лишь диких зверей, вся природа там враждебна человеку, подчинена сатане, врагу Божию… Таким образом, пустыня является… символом мира, враждебного Богу, подчиненного сатане, того мертвого мира, которому Господь Иисус Христос принес новую жизнь…». (Прот. Иоанн Мейендорф. Указ. соч., с. 280).
То есть именно в пустыне, как нигде больше, можно ощутить и пережить последствие греха Адама, ощутить свою оторванность от Бога и, сердечно взывая, молясь: «Из глубины воззвах к Тебе, Господи…» (Пс.129:1) – испытать всесильную помощь Божию.
Понятие «пустыня» в Священном Писании мы встречаем в Ветхом Завете несколько раз. Образ пустыни – это образ выхода за пределы обжитого, привычного. Чтобы прийти в обетованную землю, Авраам идет через пустыню. Так же поступает и Моисей, который ведет народ Божий через пустыню в течение сорока лет. Через пустыню пролегает путь к земле обетованной – то есть пустыня имела сотериологическое, спасительное значение.
Проповедь святого Иоанна Крестителя была голосом, звучащим в пустыне, но голосом, обращенным к людям, которые способны услышать. И для того, чтобы его услышать, надо было покинуть город, выйти из зоны комфорта и привычной жизни.
Таким образом, святой Иоанн Предтеча не приходит к людям, но зовет их к себе, зовет тех, кто готов к усилию, тех, кто хотя бы заинтересовался его проповедью. В этом усматривается то, что Бог не только идет к нам Сам, но и ждет нашего движения навстречу.
«И как пришествие Мессии впервые было провозглашено святым Иоанном Крестителем в пустыне, так и христианские монахи видели в своем бегстве в пустыню борьбу с властью лукавого и провозвестие Второго Пришествия Христова».(Прот. Иоанн Мейендорф. Указ. соч., с. 280).
В наших северных краях нет пустыни в прямом смысле этого слова, но очень много непроходимых лесов и болот. Можно сказать – много «пустынных дебрей», не населенных людьми, а населенных лишь дикими зверями. И в этой северной «пустыне» человек, избравший путь отшельника, оказывался лицом к лицу с природой, дикими зверями, своей немощью и своими страстями, с врагом рода человеческого, сатаной и, конечно, – с Богом, Который Один только и мог помочь, избавить от смерти и спасти.
Русские монахи явились наследниками древнего египетского и палестинского монашества, они осуществили и явили в себе самих идеалы монашеской и христианской жизни. После принятия Русью христианства мы видим яркие примеры любви к истине, ко Христу в лице наших древних святых – от святых князей и княгинь до монахов пустынников.
Наши предки, подобно древнейшим святым Востока, принимали на себя образ иного жития («иночества»), жизни странной и непонятной, стремящейся только к Богу.
По словам митрополита Антония Сурожского, «мы видим исполинов духа: один за другим они оставляют все и уходят в глушь лесов северной и центральной России – уходят искать Бога. Эти люди оставляют все, потому что поняли, что среди тревог, смятения, чисто земных устремлений они не найдут ответов на эти проблемы. Они оставляют все, чтобы быть с Богом. Цели, которые они ставят, – не общественные. Им требуется обрести вновь свою собственную душу и с ней… душу своих современников. Они не спасаются бегством: они ведут жизнь настолько жестокую, что нелепо было бы считать ее уходом от трудностей. Условия жизни в лесной чаще северной Руси в то время, голод, холод, физическая опасность от диких зверей – все это должно было бы легко доказать нам, что они ищут не легкой и удобной жизни.
Они ищут Одного Бога и находят Его в глубине собственной души, посвященной Ему. Они ищут только Его Одного, но вместе с тем их любовь становится все глубже, и они с любовью принимают всех, кто начинает один за другим приходить к ним с теми же душевными терзаниями в поисках той же спасительной пристани. Вокруг них вырастают монастыри, что тоже является актом любви…». (Митр. Антоний Сурожский. Труды, с. 363).